Общество / 16-04-2024 18:55

Взял бы все на себя — давно бы вышел?

Гостем нашего круглого стола стал Егор Василенко, кубанский парень, который считает себя пострадавшим от действий правоохранительных органов, гонявшихся в середине прошлого десятилетия за показателями раскрываемости преступлений, связанных с оборотом наркотиков. Егора осудили за найденные в его машине явно подброшенные ему наркотики в четко крупном размере.

За справедливое судебное разбирательство и за свободу Егора долгие годы боролись наши журналисты… Пока в деле Василенко менялись следователи и составы судей, явно не желавших брать на себя ответственность, был осужден по наркотической статье оперативник, который участвовал в задержании Егора. И пока парень отбывал наказание, этот оперативник очень быстро оказался на свободе.

Напомним: в конце 2017 года автомобиль Василенко, в котором вместе с ним ехали девушка и попутчик, остановили на посту ДПС «Магри». Закрыв парня в техническом помещении, полицейские в отсутствие владельца осматривали транспортное средство. На заднем сиденье, где ехал ранее судимый за наркотики попутчик, якобы было обнаружено полкилограмма неизвестного сыпучего вещества (эта масса четко соответствует крупному размеру, необходимому для серьезного тюремного срока). Однако на экспертизу вместо порошка поступило вещество, спрессованное в таблетки. Записи с камер наблюдения чудесным образом не сохранились. Егор был осужден на длительный срок, несмотря на огромное количество фактических несостыковок и процессуальных нарушений, свидетельствующих об «инсценировке» преступления.

Так сложилась судьба, но справедливость восторжествовала не благодаря беспристрастности правосудия, а благодаря президентскому помилованию за участие в специальной военной операции. Егор вернулся с фронта и ответил на вопросы наших журналистов.

— Егор, сложно ли вам далось решение пойти на СВО?

— Самое страшное было решиться. О ребятах, которые уехали в «Вагнер», ходили разные слухи, мы были в неведении. На деле «двухсотых» приехало из разных зон по-разному. С нашим набором с вагнеровцами уехало около ста восьмидесяти человек за первый этап. Потом вторая поездка была, но из-за того, что первые ребята на связь вообще не выходили, истории ходили печальные, то есть каждый выдумывал всё, что хотел. Поэтому вторым этапом туда очень мало набралось людей. Потом ребята стали выходить на связь, большинство живые. Мы стали считать, кто погиб,— погибли единицы. И вот потом начали набирать уже от Минобороны. И я в первом наборе весной уехал. Весна все-таки лучшее время… Пацаны, которые зимой уезжали, пальцы отморозили.

— Была ли у вас подготовка перед тем, как отправиться на линию?

— Нас обучали инструктора из «Вагнера». Они прошли Бахмут. Ребята достаточно серьезные. Стрелять научили из всего, что было. Экипировка была. Мы сами на полигоне испытывали бронежилеты. Выдерживали калибр 7,62 мм из пулемета. У «Вагнера» амуниция, конечно, на порядок лучше. Вообще, готовили нас в штурмовики, но, когда я приехал, линия соприкосновения ушла в глухую оборону. То есть участвовать в штурмах не пришлось, но не всем. Привезли нас в Запорожье, а потом направили в ЧВК на херсонское направление. Не всех, а тех, кто не служил. Мы увидели море. И там опять же продолжалась подготовка в штурмовиков. Жили на базах, снабжение было нормальное, не голодали.

— А потом? На саму линию вас куда-то перебрасывали?

— Мы стояли на Кинбурнской косе.

— Попытки высадки были?

— Да, были попытки пересечь Днепр. Там очень большое расстояние, русло широкое, где-то несколько километров. И вот украинцы прямо баржу ставили посередине и с нее вели минометный обстрел. Если честно, они какие-то бесстрашные. Такие вещи вытворяли, иной раз уму непостижимо. Не знаю, может быть, под воздействием каких-то веществ или СБУ на них давило. Но там в основном был артиллерийский бой. В Крынках было по-другому…

— Были в Крынках? Там ведь была безумная тупиковая высадка.

—Да, было дело, но они же, дээргэшники, диверсионно-разведывательная группа, другие цели преследуют. Они не штурмуют, им главное — позиции наши обозначить и передать координаты для артиллерии. Иной раз прямо в водолазных костюмах работали, прямо под водой. Ну а были просто на катерах. Их мы отрабатывали с утеса.

— У вас был именной приказ о помиловании?

— Смотрите, как процедура проходит. Когда уже все готовы ехать, когда отобрали людей, мы садимся, нам дают образец помилования — и мы пишем. В примере указано признание своей вины. Но мне признавать было нечего. Так-то я свой приговор собираюсь оспорить. У меня остался Конституционный суд. В плане приговоров тут много казусов. У нас человек сидел за убийство жены. Она просто была весьма ветреной женщиной. Но оказалось, что муж ее не убил. Вернулась через года четыре его отсидки живая. Это вот как раз было время, когда был подписан указ о том, что ни одно из доказательств не имеет заранее установленной силы. Так что, раз был приговор, он так и продолжил сидеть. Раньше было типа «нет тела — нет дела», а сейчас — трупа нет — всё равно сидят.

— Кого в колонии больше? Тех, кто по сто пятой?

Почти все по 228-й статье. Восемьдесят процентов сидельцев — по наркотическим статьям. Но были, конечно, и убийцы.

Они, наверное, в первую очередь в «Вагнер» пошли?

Нет. На самом деле они за себя больше переживают, чем обычные сидельцы. Откровенных маньяков там единицы. Сидели у нас и наемники. Но они не пошли на фронт вообще. Хотя у них навыки есть, чуть ли не ниндзя-снайперы, постоянно спортом занимаются, но не пошли. А так были люди, которым оставалось месяца три до освобождения,— и они всё равно шли на СВО. У меня во взводе был двадцатилетний парень, у которого срок изначально был четыре месяца. И он пошел, когда ему оставался месяц. Человек не отдавал себе отчета, куда идет. Большая часть, конечно, это понимает. Ребята, которые первые попали в «Вагнер», застали самый страшный месяц в Бахмуте. Потом наши штурмы, получается, после нас поехали в Авдеевку. То есть ребята, которые со мной находились в местах лишения, воевали в самых горячих точках.

Вот случай был, кстати. Мне кажется, стоит его рассказать. Заходил я как-то в военкомат тимашевский документы получить — и в этот момент туда привезли «двухсотого» из наших. А сотрудник военкомата при мне по телефону кричит: «Зачем ты дал труповоз? Пусть сами решают! Никакого им почетного караула!» Меня как-то это подмыло — говорю: «Послушай, у тебя есть люди — попроси два человека, пусть выйдут в воздух пальнут. Ну за что он там был? Зачем он там был? Он же погиб, потому что защищал и отстаивал суверенитет Российской Федерации!» Он отвечает: мол, да кто вы такие, вы пошли, полгода побыли — и сразу назад. А вот другие ребята изначально идут до конца СВО. Я говорю: «Да какая разница, тут не вопрос срока… Человек погиб…»

В тот момент, когда вас задержали на посту «Магри», каким человеком вы были, во что верили, что планировали, о чем думали?

— Не знаю, коммерсантом был… Бизнес развивал, много чего хотел… Начинал я, так скажем, с нуля. Будучи еще студентом, я уже открыл фирму и начал работать. Не бедствовал, получал вторую «вышку» на юрфаке. А так, вы знаете, когда я уже, наверное, год провел в СИЗО, в этих четырех стенах, мир поменялся абсолютно. Я начал забывать всё, что было в прошлом, вплоть до детства, остались только самые яркие моменты… У меня прошлого как будто не стало. Я и сейчас его с трудом вспоминаю, будто жизнь эту не жил. Жизнь началась с того момента, как я зашел в эту вонючую хату. Попадаешь в другой мир, другую реальность, зазеркалье. Понимаете, всё, что вам откровенно рассказывают о жизни в тюрьме,— это не то, что есть в реальности. Не нужно хотеть понять, каково там на самом деле, но, чтобы это понять, нужно туда попасть. Хотеть это понять я никому не советую. Очень печально, что со стороны правоохранительных органов и ребят из ФСИН создаются такие условия содержания, чтобы их всё больше и больше люди ненавидели. На этом фоне, естественно, проросла субкультура, но, так как она нигде письменно не прописана, ее каждый под себя выворачивает, каждый отсебятину какую-то несет и от этого становится всё хуже и хуже. Если человек четко знает, что, попадая в новое место, нужно учить местные правила и следовать им, то сможет чувствовать себя не то чтобы хорошо, но хотя бы уверенно. А так со временем я адаптировался…

Кстати, ребят, которые там находятся, тоже очень интересует, занимался ли ты тем, за что сел, или не занимался. Они по своим каналам узнают всё быстрее и точнее, чем правоохранители. И если нет конкретного случая, конкретного человека или лучше нескольких людей, к которым есть доверие и которые подтвердили бы факт преступной деятельности, то они тебе ничего не могут сказать. Правда, можно еще самому на себя наговорить — и тогда к тебе будет соответствующее отношение. Но барыг там не любят.

— Скажите, вы помните свои мысли, какие-то обещания себе: мол, вот пройдет полгода — я вернусь и буду чем-то заниматься?

— Вы знаете, хотелось многого, обещаний себе давал, но через шесть лет я опять же в другую реальность вернулся. Опять всё по-другому, бизнес стал просто услугой, никто ничего не производит, на один квадратный километр целая куча доставщиков на самокатах и мопедах. Не то что я хочу производить — я просто говорю, что бизнес поменялся, продаются либо услуги, либо товары монополистов. А так реализация задуманного требует инвестиций, а их нет. Я, конечно, рассчитывал на то, что приеду и у меня будет полмиллиона, но я не получил эти деньги и даже не знаю, есть ли вариант их получить. Говорят, пишите в военную прокуратуру — всё получите. Буду пытаться.

— Может быть, что-то хотели сказать еще?

— Хотелось бы, чтобы в стране нашей все-таки поменялось уголовное право. Со статьей этой что-то решили. Столько искалеченных судеб, столько народу, просто ни за что очутившегося за решеткой…

— Вы говорили, что хотите обжаловать приговор?

— Конечно, но для этого надо сесть и самостоятельно всё написать. Рассчитываю я не столько на реабилитацию — эта задача почти недостижимая, сколько на то, чтобы хотя бы немножко пошатнуть всё это беззаконие. Процессуальные нарушения не заживут на этом деле. Они не затянутся нитками. Они там зияют дырами, безграмотностью этих полицейских и прокуроров, а в первую очередь — судей. Именно судебная власть должна проверять, законно ли поступает исполнительная власть. Понятно, что могут быть поставлены планы по «палкам», но вы бы грамотно слепили дело, хотя бы изъяли грамотно, хотя бы просто под протокол. Понимаете, досмотр вашей машины может произвести сотрудник ДПС, но изъятие гаишник произвести не может. У меня это всё сделали сотрудники ДПС, хотя делать это должна была следственная группа. Может ли быть такое, чтобы машину остановил инспектор, увидел в ней сумку и полез в нее мордой? Да не в жизнь он не полезет, если он не знает, что там. Он полезет туда только в том случае, если знает. Иначе — как даст! — у него ноги и руки отлетят вместе с ушами. Он за свою жизнь печется. Если он знает, что там лежит, он четко, намеренно туда лезет. А в моем случае даже собаки не было. Это был просто гаишник, который перегнал с места на место машину, залез в нее и не вызвал оперативную группу. И просто закрыли человека на двенадцать лет — и стали все счастливы. А потом в судах стояли и дрожали. Но благодаря судье могли не переживать. Он их допросил по второму разу, заранее предупредив, что им нужно сказать на процессе. К чему первый допрос, если можно на втором допросить как надо?..

Была у меня одна очная ставка с оперуполномоченным Николовым (задерживал Василенко). Он тогда совершил серьезную ошибку. Призвал Бога в свидетели. Я говорю: «У-у-у, дядечка, а вот здесь ты уже зря». Не прошло и месяца, как была заведена КУСП: был задержан майор полиции ОНК Николов за подозрение в сбыте наркотиков в особо крупном размере. Но это всё перешло почему-то в хранение. С особо крупного сбыта в крупное хранение. То есть там были килограммы этого мефедрона, килограммы, именно килограммы, но ему экспертиза выделила в активную часть 128 граммов. Значит, ему, носителю звезд, можно было выделить, а когда мне краевой суд назначал экспертизу, выделить почему-то не смогли.

Все-таки равен для всех закон должен быть. Почему он как сотрудник получил три года три месяца? Ну да ладно, ему хватило, я более чем уверен, что на его жизни это отразилось, и я ему желать ничего не буду.

Вы представляете, мы с ним в клетках в суде под лестницей сидели, друг напротив друга. Я спрашиваю: «Ну что, как тебе, вообще, ощущение быть здесь?» Он отвечает: «Да ничего, пойдет. Ты бы, говорит, взял на себя всё — уже давным-давно быстро бы отсидел и вышел…» Я говорю: «Ты на себя тоже ничего не взял. А мне говоришь: „Возьми”. Ты же сказал, что это не твое, тебе подкинули, что ты не продавал никогда, а мне совсем другое советуешь». Он до последнего чувствовал себя полицейским.

Сергей Иванов


Коллектив KubVesti.Ru поддерживает СВО по денацификации и демилитаризации, которая будет доведена до конца, и выражает благодарность Президенту РФ Владимиру Владимировичу Путину за твердую позицию по защите Русского мира на Украине и во всём мире.